В сентябре главным режиссёром Рязанского театра драмы стал Арсений Кудря – человек, который большую часть своей жизни провёл в этих стенах. Он пришёл в театр в шестнадцать лет, начинал с небольших ролей и постепенно прошёл путь от артиста к режиссёру, совмещая работу на сцене с учёбой в театральном институте.
Это интервью – возможность посмотреть на профессию главного режиссёра изнутри: как складывается творческий путь, как живёт театр за пределами сцены и из чего рождается новый спектакль.
– Расскажите, как началась ваша история с театром? Может быть, интерес появился ещё в детстве или на это как-то повлияли близкие?
– Вообще всё началось с дворовых развлечений в детстве. Мы большой компанией выезжали за город – родители, их друзья, мы вместе с ними. Там была традиция устраивать домашний театр: на улице показывали небольшие представления, в доме что-то разыгрывали. Мне это очень нравилось – особая атмосфера, время диафильмов, полумрак, ощущение какого-то таинства. Потом всё перешло в школу, где тоже ставили спектакли. Но по-настоящему осознанным этот интерес стал после лагеря актива старшеклассников «Рубин». Там я познакомился с ребятами, которые играли в КВН и участвовали в городских мероприятиях. Вместе с ними впервые вышел на большую сцену – в составе «Лиги Прогресса». Тогда и появились мысли о театральном. Родители относились к этому скептически, считали, что нужна серьёзная профессия. Но в десятом классе я попал в аварию. После этого отец сказал, что я могу сам выбрать, куда поступать.
Почти сразу после поступления в Рязанский институт культуры мне предложили познакомиться с режиссёром Жанной Виноградовой и сходить в театр – тогда оттуда ушло несколько молодых артистов, а репертуар нужно было держать. Я хорошо помню тот день: Жанна Виноградова сидела прямо здесь, за этим столом.
Она спросила: «Ты знаешь, как вести себя в театре?» Я ответил: «Ну да, буду со всеми здороваться». Посмеялись.
Мой актёрский дебют был в спектакле «Маскарад». Я выходил на сцену буквально на несколько секунд: герой отрезал кусочек яблока, клал мне его в рот, и я уходил за кулисы. Но тогда это ощущалось как целое событие. Постепенно я начал вливаться в репертуар. Сначала роли были совсем небольшими – тогда молодым артистам не давали сразу крупные работы. Но мне было невероятно интересно, я сразу оказался в этой атмосфере. Конечно, воспринимали меня как «сына полка», как только не называли. Мне ведь было всего шестнадцать лет – исполнилось той осенью, когда я пришёл работать в театр.
– Какими были ваши первые ощущения от выхода на сцену, и остался ли сегодня тот трепет?
– Это был скорее не трепет, а страх. Трепет вызывало уже само нахождение в пространстве театра и закулисья: там ходили заслуженные, народные артисты, все о чём-то своём разговаривали – другой мир. Я был, по сути, человек с улицы, без образования, не погружённый в эту атмосферу. Конечно, мне и попадало, и надо мной посмеивались, но я был довольно забавным, несуразным подростком, поэтому всё это происходило скорее с юмором. И при этом атмосфера в театре была очень тёплая.
– Как вам удавалось держать баланс между учёбой и работой, ведь везде требуется полная отдача?
– В первые годы было проще, занятость в театре была не такой большой, и я всё успевал. Учёба длилась шесть лет, и примерно после третьего курса начались сложности – театр то уезжал на гастроли, то шли выпуски спектаклей, премьеры, и в этот момент нужно было быть в театре и утром, и вечером. Тогда и начались ситуации, когда мой педагог Татьяна Яковлевна Коробкова говорила, что я должен быть в институте, потому что главное – образование. А Жанна Виноградова, наоборот, считала, что я должен быть в театре, потому что уже работаю по профессии. В общем, оказался между двух огней.
– Ваш дипломный спектакль стал режиссёрским дебютом с участием в том числе взрослых коллег по театру. Каким для вас был этот первый опыт в новой роли? Сложно ли было, так сказать, управлять теми, кто старше и опытнее вас?
– На тот момент это был первый спектакль с участием профессиональных артистов. Хотя это не совсем история про «управлять» – скорее про сотворчество и общие предложения. Дипломная работа была по пьесе Тома Стоппарда «Настоящий инспектор Хаунд». Этот материал я выбрал, потому что Стоппард для меня – своего рода английский Чехов, представитель новой драмы. Меня зацепила форма: театр в театре, где критики одновременно смотрят действие и прямо в процессе его комментируют, а зритель наблюдает за этим со стороны.
Работать было сложно, потому что ты всё равно должен что-то предлагать артистам, а сам при этом студент и понимаешь, что ещё не обладаешь достаточным опытом и багажом. В нашем деле очень важен определённый «вес». А когда ты только начинаешь – будь то артист или режиссёр – тебя всегда немного подкалывают. Но это нормально. Главное – не замыкаться и двигаться дальше.
– Давайте вернёмся к работе в театре. В какой-то момент у вас стало меньше ролей, и вы обратились к детским постановкам и малой сцене. Что для вас значит этот период?
– Вообще у каждого артиста есть период, когда проходит это очарование профессией – когда ты рвёшься на сцену, тебе хочется играть всё, от маленьких эпизодов до больших ролей. А потом наступает кризис, через него проходят все. Кто-то в этот момент уходит из профессии, кто-то меняет направление. У меня так совпало, что был определённый подъём: мы выпускали интересные спектакли, в том числе пластические, были постановки по пьесам Шекспира. Казалось, что вот-вот должно начаться что-то ещё более интересное. Но сменился главный режиссёр, и его театр оказался не совсем мой, а я – не его артист. Начался спад, роли стали проходными, без развития. И в какой-то момент встал вопрос – либо уходить, либо пробовать что-то другое.
Ещё до этой ситуации я поставил спектакль «Волшебные сны Кузьмы» – это была первая самостоятельная работа после института. Не могу сказать, что тогда стремился к режиссуре, это была скорее проба. Я по-прежнему считал себя прежде всего артистом. Потом появились ещё несколько постановок, и постепенно этот внутренний кризис сам вывел меня к режиссуре. Отчасти на это повлияли и травмы, после аварии на мотоцикле вообще выпал из театра на несколько месяцев. В какой-то момент стало понятно – роли уже распределены, и можно либо возвращаться в прежний ритм, либо менять формат работы. Так я перешёл в штат режиссёров, перестал совмещать это с актёрством, позже повысил квалификацию в сфере режиссуры и начал ставить уже не только в своём театре, но и в других городах.
Жизнь в этом смысле многое подсказывает сама – вопрос только в том, прислушиваешься ты или нет.
– Известно, что у вас есть опыт съёмок в сериале «Гражданка начальница». Как вы чувствовали себя в киноформате и интересно ли вернуться к съёмкам?
– У меня не очень большой опыт в кино – снимался, наверное, в четырёх-пяти ролях. «Гражданка-начальница», которую многие вспоминают, была ещё при Сергее Виноградове. Это, по сути, самая заметная работа, хотя роль была достаточно нелепая. Конечно, это интересный опыт, но кино – отдельная профессия. Оно больше про нюансы и полутона. Да и без опыта съёмок появляется зажим перед камерой: чувствуешь себя менее уверенно, особенно когда партнёры рядом существуют в кадре совершенно свободно, как рыба в воде. Помню, во время сцены с поцелуем я случайно отколол партнёрше кусочек зуба. Спустя время мы даже списались и уже с улыбкой вспоминали эту забавную историю. В целом это было интересно, но нельзя сказать, что кино стало моим направлением. Я ни от чего не отказывался, и, если бы возможностей сниматься было больше, наверное, попробовал бы. Но так сложилось, что их почти не было.
И всё же мне ближе театр. В кино результат зафиксирован, а на сцене всё происходит здесь и сейчас. Это совсем другое ощущение. В каком-то смысле театр – это постоянный экстрим. Когда выходишь к зрителю, когда работаешь над сложной сценой, когда во время репетиции под контролем режиссёра идёшь к результату – это всё время работа на пределе внимания и чувств. Потому что актёрская профессия – это не просто сыграть. Это прожить. Иногда нужно что-то в себе восстановить, иногда – пережить прямо в этот момент. И если артист хороший, он действительно искренне затрачивается, нервничает, проживает ситуацию. Поэтому кино для меня – отдельная история. Я не могу судить о нём в полной мере, потому что мой опыт был не самым показательным.
– Сейчас вы главный режиссёр драм театра. Насколько непросто было перейти из «своего» в труппе человека к руководителю? Изменились ли отношения с артистами?
– Это непросто, потому что, когда знаешь профессию изнутри, понимаешь и то, как мыслят артисты, и то, насколько любое решение режиссёра может ранить. Особенно это касается распределения ролей – всем хочется быть задействованными в спектакле. Кто-то потом обижается, кто-то считает мои решения неправильными. Не могу сказать, что у меня сильно изменились отношения с коллегами – стараюсь быть в контакте, не уходить в сторону и не говорить «это теперь не моя проблема». Но, конечно, стало больше административной работы, потому что теперь я отвечаю за работу всех – режиссёров, постановщиков и артистов. И в этом смысле ты тоже становишься заложником обстоятельств. Есть задачи формирования репертуара и желание выстроить его так, чтобы театр оставался интересным и конкурентоспособным, особенно когда рядом Москва. Важно приглашать интересных режиссёров, делать новые постановки, чтобы артисты соответствовали уровню школы и подготовки. При этом мы не можем уходить только в эксперимент для узкой аудитории – нужно держать баланс и учитывать интересы всех. Важно, чтобы зритель приходил, но и не уходить в чистое развлечение.
– А не возникает ли желание снова выйти на сцену как артист?
– Я и так периодически оказываюсь на сцене в рабочих моментах, в том числе во время репетиций. Но сказать, что я скучаю по актёрской профессии, не могу – мне хватает постановочной работы. Бывали редкие случаи, когда нужно было заменить артиста по болезни, чтобы не отменять спектакль. Тогда я выходил на сцену, но это всегда была необходимость, а не желание. И, честно говоря, в эти моменты я скорее нервничал. При этом я не отрицаю, что могу просто выйти на сцену, так что не зарекаюсь.
– Давайте поговорим про выбор материала для нового спектакля. Это скорее личный отклик или ориентир на зрителя в первую очередь?
– Сложный вопрос, и по нескольким причинам. В разные периоды это работает по-разному. Когда я был просто режиссёром-постановщиком и приезжал в другой город, мне было естественнее выбирать материал, который ближе лично мне. Ты больше ориентируешься на собственные желания, потому что не знаешь ни зрителя, ни постоянную аудиторию театра.
В своём театре всё иначе. Здесь уже смотришь на репертуар и понимаешь, чего не хватает: где-то нужен классический материал, где-то современная пьеса, где-то кассовые названия. Если говорить честно, лучше всего работают комедии – зритель приходит отдохнуть, потому что в жизни и так хватает трудностей. И в этот момент ты думаешь уже не только о себе как о художнике, но и о театре: что нужно репертуару, что нужно труппе, чтобы все были заняты. Это важнее личного выбора.
– В 2024 году вы поставили «Единственного наследника» в Таганрогском Чеховском театре. Каким оказался опыт работы с новой, «неродной» труппой?
– Когда приезжаешь в другой коллектив, задача – привезти туда что-то новое и для артистов, и для самого театра. Таганрогский театр – южный, с выраженной комедийной традицией. Артисты привыкли к такому существованию и к реакции зала, которой они подпитываются. Изучая театральные системы за рубежом и работая с иностранными коллегами, у меня только усилился интерес к европейскому театру. Мы часто всё сводим к Станиславскому, хотя систем гораздо больше. И именно это хотелось привнести в Таганрог. Я сознательно поменял систему существования артистов и сказал, что не нужно «играть» в привычном смысле, особенно главным героям. Это вызвало сопротивление, потому что театр был привыкший к лёгкому, развлекательному формату. Были внутренние конфликты и попытки вмешиваться в репетиции. Но в итоге спектакль сложился и получил хороший отклик у зрителя. Для меня это был важный опыт – понять, как можно «встряхнуть» театр, закрепившийся в одном жанре, и увидеть, что он должен оставаться современным прежде всего в способе разговора со зрителем. Потому что классика – это часто не реальность, а ярлык, за которым скрываются очень разные театральные системы.
– Не так давно вы прошли профессиональную переподготовку по режиссуре. Это было скорее внутреннее желание развиваться или поручение со стороны начальства?
– Это в первую очередь было моё решение. Я всё время думаю о том, что хотел бы ещё учиться, просто не всегда это возможно по финансовым причинам. Мне важно иногда «освежать» профессию: когда снова учишься, многое заново вспоминаешь. Плюс – это профессиональная среда и общение с действующими режиссёрами и руководителями театров. Хотя диплом нужен, но со временем он воспринимается скорее как формальность, чем как самоцель.
– В прошлом году вы преподавали в Рязанском государственном университете. Что вам даёт работа со студентами и чем привлекает педагогика?
– Я и сейчас продолжаю там преподавать, недавно как раз закончилась сессия. Для меня это прежде всего возможность со стороны посмотреть на собственную практику и свои ошибки. Когда объясняешь материал студентам, ты вынужден формулировать его заново и сам начинаешь иначе его понимать. Часто ловлю себя на мысли, что раньше я это воспринимал совсем по-другому.
Мне вообще интересно вовлекать людей в профессию. Хотя немного расстраивает, что студенты у нас заочники и часто не связаны с театром напрямую: кто-то работает в других сферах, кто-то приезжает на сессию и снова выпадает из среды. Им, конечно, не хватает более плотного погружения в практику. Но само общение со студентами очень ценно. Они смотрят на вещи без привычных профессиональных штампов. Мы часто замкнуты в своём круге, а они могут спросить: «Почему так, а не иначе?» – и ты начинаешь объяснять, а потом сам задумываешься. В этом, наверное, и есть главный смысл преподавания – постоянный диалог, который заставляет пересматривать очевидные вещи.
– Давайте отойдем от темы театра и поговорим про хобби. Судя по вашим соцсетям, вы любите путешествовать. Есть ли место или маршрут, который помогает перезагрузиться?
– Я часто езжу в Мещёру, в сторону Клепиков. Это направление мне очень нравится. Например, Чёрное озеро, где можно остановиться с палатками. Прошлым летом съездил на Алтай. Как раз в Бийске ставил спектакль и решил проехать дальше. Получилось большое путешествие – больше десяти дней и около десяти тысяч километров туда-обратно. Конечно, Алтай очень красивый, мы доезжали до границы с Монголией, но для меня важнее была сама дорога, чем точка назначения. Очень ценно наблюдать, как люди живут и общаются. Россия в этом смысле очень разная: после Казани уже другие люди, дальше Сибирь – всё меняется. Эти наблюдения для профессии важны, из них потом многое складывается. Поэтому путешествия для меня – прежде всего наблюдение и переключение. Я и на мотоцикле много езжу: был в Сочи, в Петербурге. Мотоцикл даёт более жёсткую перезагрузку – ты в дороге, под дождём, на ветру, и нет возможности отвлечься. В этот момент остаёшься только ты и дорога.
– И напоследок давайте проведём небольшой блиц. Что для вас сейчас главный источник вдохновения?
– Путешествия.
– Как вы обычно проживаете момент после премьеры – в кругу команды или наедине с собой?
– Сразу после премьеры мы обычно собираемся всей постановочной группой, отмечаем и обсуждаем, что удалось, а что, может быть, нет. А потом я уже возвращаюсь домой и провожу этот момент в кругу близких.
– Какой совет вы дали бы себе в начале пути?
– Не спешить.
– Есть ли история, которую особенно хочется однажды поставить на сцене?
– На самом деле их много. Я всегда говорю, что мой любимый драматург – Чехов. У него не так много пьес, а поставить хочется очень многое.
– К какому литературному герою вы испытываете симпатию?
– Да ко многим героям. Причём в разные периоды жизни это были совершенно разные персонажи. Сейчас мне, наверное, особенно близок образ маленького человека – того, кто оказывается внутри системы, сам по себе кажется слабым, но при этом порой способен свернуть горы.
– И завершая – какой момент из недавнего времени вызывает у вас самую искреннюю улыбку?
– Наверное, студенты и их показы вызывают у меня самую искреннюю улыбку. Смотришь на это со стороны и сначала думаешь: ну как же всё пока несовершенно. А потом сразу вспоминаешь, что сам когда-то начинал точно так же. Всегда хочется какого-то идеала и результата сразу, но с первого раза это невозможно. И внутри сталкиваются два ощущения: с одной стороны, кажется, что ребятам чего-то не хватает, что они недорабатывают, а с другой – понимаешь, что это только начало пути, и через это проходят все.