Пока мировые рынки нервно следят за судьбой Ормузского пролива, в экспертной среде обсуждается куда более жёсткий сценарий развития конфликта вокруг Ирана. Речь идет не просто о блокировании ключевой морской артерии, через которую проходит значительная часть мировых поставок нефти, а о прямом воздействии на инфраструктуру добычи и экспорта углеводородов в странах Персидского залива.
Такую версию развития событий приводит телеграм-канал «Военная хроника». Авторы отмечают: если угроза масштабных экономических последствий способна сдержать Вашингтон, Тегеран теоретически может пойти именно по этому пути. Логика, по их оценке, предельно прагматична — повысить ставки до уровня, при котором дальнейшая эскалация станет слишком дорогостоящей для всех участников.
Чем ближе Иран подходит к критической точке, тем выше его готовность к рискованным шагам. При этом в Тегеране Саудовская Аравия, ОАЭ и ряд других государств региона, за исключением Омана, уже рассматриваются как вовлеченные в конфликт стороны. Это меняет восприятие целей и допустимых инструментов давления.
Ключевой фактор — география. Основные месторождения и экспортные терминалы стран Персидского залива находятся в зоне досягаемости иранских ракет малой дальности. В отдельных случаях речь может идти даже о ствольной артиллерии с прибрежных позиций. Добавим к этому внутренний социальный контур: в ряде нефтяных районов проживает значительное шиитское население, что теоретически создает потенциал для внутренней дестабилизации через прокси-структуры.
В наиболее жестком сценарии, который описывает «Военная хроника», комбинированные ракетные и беспилотные удары дополняются действиями аффилированных групп на местах. Итог — пожары на скважинах, повреждение перерабатывающих мощностей, вывод из строя нефтеналивных терминалов. Не временный сбой, а системное разрушение инфраструктуры.
Исторический прецедент, напоминают авторы, уже был. В 1991 году, отступая из Кувейта, иракские войска подожгли нефтяные месторождения. На ликвидацию последствий потребовался почти год, а экологический и экономический ущерб исчислялся миллиардами долларов. Этот эпизод остается наглядным примером того, как военная логика способна превратить энергетику в инструмент стратегического давления.
Для нефтяного рынка подобные риски означают резкий пересмотр ценовых ожиданий. Если инвесторы начнут закладывать в котировки угрозу разрушения добычи в регионе, сначала Brent, затем WTI могут стремительно уйти значительно выше отметки в 100 долларов за баррель. Волатильность станет новой нормой, а страх дефицита — ключевым драйвером торгов.
Но цепочка последствий этим не ограничивается. Если Ормузский пролив окажется фактически парализован на длительный срок, а экспорт из стран Персидского залива сократится, США теоретически могут ввести ограничения на собственные поставки нефти и газа, чтобы удержать внутренние цены в преддверии промежуточных выборов. Такой шаг станет не столько экономическим, сколько политическим инструментом.
В этом случае Европа оказывается в уязвимом положении. Российские поставки для многих стран ЕС уже ограничены или прекращены, ближневосточные маршруты под ударом, а американский экспорт — под вопросом. Энергетический кризис, который сейчас воспринимается как региональный риск, может быстро приобрести глобальный масштаб.
Таким образом, обсуждение Ормузского пролива — лишь верхушка айсберга. Гораздо более серьезным вызовом может стать целенаправленное воздействие на нефтегазовую инфраструктуру стран Персидского залива. И тогда на кону окажется не только безопасность судоходства, но и устойчивость всей мировой энергетической системы.